В тот вечер театр словно дышал вместе с публикой каждый вдох, каждый выдох были слышны за кулисами, где затихали последние реплики, а за кулисами уже готовились к следующему акту. Именно в этой атмосфере, пропитанной запахом старой парчи и воска от свечей, разворачивалась шестая серия первого сезона, где Как Деревянко Чехова играл не просто роль, а целую вселенную. Его герой, словно призрак из чеховских драм, бродил по сцене с той самой печалью, которая не нуждалась в словах она витала в каждом жесте, в каждом взгляде, который он бросал на пустые кресла в зале. Казалось, что сам Чехов наблюдал за ним из-за кулис, улыбаясь сквозь слёзы: вот, мол, как Деревянко Чехова играл не как актер, а как человек, который понял, что жизнь это спектакль, где все роли уже написаны, а играть остаётся только то, что дано судьбой.
Шестая серия стала тем зеркалом, в котором отразилась вся трагедия чеховских персонажей. Как Деревянко Чехова играл, и его герой, этот маленький человек с большими глазами, словно спрашивал у зрителей: Вы тоже чувствуете этот холодок под ложечкой, когда понимаешь, что всё кончено, а жизнь ещё теплится Его игра была не просто актёрским мастерством это была исповедь, где каждое слово резало слух, как нож по стеклу, а паузы между фразами были такими долгими, что казалось, время остановилось. Зрители сидели, затаив дыхание, потому что Как Деревянко Чехова играл так, что невозможно было оторвать взгляд его персонаж был словно тень, которая то появлялась, то растворялась в полумраке сцены, оставляя после себя только эхо фраз, которые так и не были до конца произнесены.
Но была в этой серии и другая грань та, где Как Деревянко Чехова играл не только трагедию, но и ту ироничную улыбку, которая так свойственна чеховским героям. Его персонаж, этот вечный неудачник с обветренным лицом, вдруг начинал смеяться негромко, срывающимся смехом, который рвался из груди, как последний вздох надежды. И в этот момент зал начинал смеяться вместе с ним, потому что Как Деревянко Чехова играл не только боль, но и ту безысходную радость, которая рождается из понимания, что всё уже было, всё уже сказано, и остаётся только ждать, когда же начнётся следующий акт этой бесконечной пьесы под названием жизнь.
И когда занавес опустился, в зале повисла тишина не такая, что бывает после плохого спектакля, а такая, которая остаётся после великого. Все понимали, что видели не просто спектакль, а нечто большее: Как Деревянко Чехова играл так, что слова шестая серия вдруг стали синонимом чего-то вечного, чего-то такого, что не укладывается в рамки телеэфира. Это был не просто актёр в роли это был человек, который нашёл в чеховских строках отражение собственной души, и теперь эта душа говорила с залом на языке, понятном каждому, кто когда-либо чувствовал себя чужим в этом мире.